Борис Акунин. Проблема 2000


Глава 1

- Луцкий, немедленно откройте! Что за ребячество! - жирным голосом взывал из коридора Солодовников, председатель ссудно-кредитного товарищества "Добрый самарянин". - Мы сломаем дверь!
Ломайте, ваше степенство, усмехнулся Константин Львович, стоя перед высоким старинным зеркалом. Дверь дубовая, скоро не поддастся. А до полуночи остается всего три минуты. Каких-то три минуты, и век закончится. Вместе с ним закончится и отставной штабс-ротмистр Луцкий, погубленный страстями и мамоной. Будь проклят тот день и час, когда он, любимец московских репортеров, герой Абиссинской кампании, согласился стать управляющим этой подлой купеческой лавочки. Польстился на жалованье, трехэтажный особняк, хороший выезд. Лучше бы остался в полку - глядишь, эскадроном бы уже командовал...
Увы, девятнадцатый век неумолимо отсчитывал свои последние секунды. Сам же Константин Львович это и доказал - неделю назад, на рождественском балу в Английском клубе. Шел обычный в нынешнем сезоне спор о том, когда начнется двадцатый век - следующей зимой, с 1901 года, или же нынешней, 1 января 1900-го. Луцкий отстаивал вторую точку зрения. "Тогда у вас получается, что Спаситель родился в нулевом году, а сие - математический нонсенс", - прищурился присяжный поверенный Пфуль. Константин Львович иронически улыбнулся, обвел взглядом слушателей и срезал умника: "А позвольте вас спросить, милостивый государь, сколько времени продолжался первый год от Рождества Христова? По-вашему, выходит, что всего шесть дней - с 25 декабря по 31-е, а там уж сразу начался второй. Нет, Готфрид Семенович, Иисус родился 25 декабря предгода, то есть именно что в нулевом году, и, стало быть, первый год двадцатого века - 1900-й".
В дверь ударили чем-то тяжелым: раз, другой, третий.
- Луцкий! Я не шучу! Чего вы добиваетесь? Деньги возвращать все равно придется! Я потребую репараций через суд! Подумайте о вашем добром имени! - надрывался Солодовников.
"Репарации" - словечко-то какое мерзкое. Так и несет двадцатым веком. В девятнадцатом в ходу все больше было слово "сатисфакция". Ну хорошо: он, Луцкий, чересчур вольно обращался с кассой, и Солодовников, владелец "Доброго самарянина", почитает себя оскорбленным. Так вызови обидчика на дуэль, как это принято в хорошем обществе. Но нет - грозится судом. Купчишка, жалкий арифмометр с тройным подбородком. И ведь засудит, опозорит столбового дворянина, у этих новоявленных хозяев жизни нет ничего святого.
- Констан, сейчас же отопри! Мы должны объясниться!
Энни! Это она! И, конечно же, скотина Солодовников все ей рассказал - и про кутежи в Сокольниках, и про цыганку Любу, и про поездки в Отрадное. Милая, бесконечно обожаемая, ну как тебе объяснить, что семья - это одно, а Люба - это совсем-совсем другое?
Часы звякнули, готовясь бить двенадцать ударов. "Вечерний звон, бом-бом", - иронически улыбнувшись, пропел Константин Львович и поднял пятизарядный "бульдог". В Бога он перестал верить с шестнадцати лет, после первого визита в бордель, однако перед финалом жизненной карьеры все же счел нужным произнести нечто вроде молитвы: "Господи всемилостивый, прости, если можешь. Я не хочу жить в этом мерзком двадцатом веке".
На шестом ударе, одновременно с щелчком взводимого курка, зеркало повело себя престранно. Серебристая гладь замутилась, стройная фигура отставного штабс-ротмистра окуталась туманом и вдруг чудовищнейшим образом преобразилась. Константин Львович увидел вместо себя какого-то бритого толстощекого господина в коротком бордовом сюртучишке и с бокалом в мясистой руке. Нелепая поросячья физиономия перекосилась от ужаса, и из рамы выметнулась короткопалая пятерня, блеснув массивным золотым перстнем.
Так вот она какая, смерть, успел подумать Луцкий и ощутил мимолетное разочарование, ибо Великая Утешительница всегда представлялась ему благообразной старухой, или бледной девушкой, или, на худой конец, суровым старцем, но никак не этакой пошлой лакейской образиной.
Глава 2

Вован прикрыл за собой дверь, и музон как пригасило. Конкретная была дверка - старинный дуб, блин, покруче любой железной. Круглую комнату с гипсовыми телками и пацанами под потолком Вовах сразу определил себе под кабинет. Самое оно. Все ж таки генеральный директор не хрен собачий. Поставить офисный гарнитурчик с кожаными сидалами, навесить фальш-потолок, по полу запустить реальный белый ковролин - выйдет адекватно.
Недвижка обломилась почти что на халяву. Раньше тут сидела типа редакции какого-то научного журнала - такие лохи, каких Вован раньше только по телеку видал, в кино "Девять дней одного года". Взял у них в субаренду закуточек скромненько так, по двести баксов за квадрат, а после кинул интеллигенцию - чихнуть не успела. Сделал их так, что любо-дорого. Чисто как в сказке: была у лоха избушка лубяная, да подсел на кидалово. Собрали редакторы-птеродакторы свои пишущие машинки с фикусами и, как говорится, отбыли в неизвестном направлении. Главный птеродактор (он же по совместительству - главный лох) зашел попрощаться. Вован немножко напрягся - думал, кошмарить станет. Но дедушка сказал только: "Вам, молодой человек, потом будет стыдно", - и почапал себе пешим строем. Чистый зоопарк, блин.
Редакция, конечно, туфта. Рамс мог выйти с банком "Евросервис", который тоже ронял слюни на арбатский особнячок. Тамошний председатель правления Пыла - пацан серьезный, в терпилах ходить не привык. Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампуськи. А именно шампуськи - "Клико", Франция, полтонны баксов за ящик - Вован как раз сейчас и нацелился жахнуть. Не то чтоб сильно любил это кислое пойло с пузырями. Все эти навороты вообще были ему по барабану. То есть в ресторанах или там на презентациях хавал, конечно, и омаров, и устриц, и улиток этих поганых, двадцатилетнего вискаря клопиного выдувал по три пузыря зараз, но не для души, а чисто ради понтов. Душа, она помнила хорошее, просила жареной картошечки с лучком и пробористого портвешка, такого теперь не добудешь ни за какие бабки. Эх, какую страну просерили, суки!
Но про трудное детство пора было забывать. Чисто и маза подвалила - 2000-й год. Пускай Вован из Раменок там, с тремя девятками остается, а в новое типа тысячелетие въедет авторитетный чувак Владимир Егорович, нет, лучше Владимир Георгиевич, генеральный директор инвестиционно-маркетингового холдинга "Конкретика".
Для того и отвалил Вован с гулевого фуршета в коридорчик, а после сюда, в будущий свой кабинет, чтобы отметить ломовой момент интеллигентно, без козлов и лялек. Три нуля в номинале нового года обнадеживали - это ж по-нашему тонна. Где три нуля, там и шесть, а после если масть пойдет, то и девять. Зам по железкам Лифшиц, в прошлом физматкандидат, из-за трех нулей в последнее время сильно депрессовал. Говорил, из-за них может все компьютеры закозлить. А сегодня грузанул тренди-бренди с коксой и давай, блин, колотить понты про какой-то "хронопарадокс": типа само время может запутаться в нулях. Возьмет и кинет сознание в какой-нибудь другой год с нулями, на сто лет вперед или назад. Стих читал, типа "какое, милые, у нас тысячелетье на дворе". Но Вован этот бухой базар слушал вполуха, потому что у него как раз подоспел ключевой разбор с Клавкой.
Свой протокол о намерениях он ей давно представил, еще в понедельник. Она сказала, подумает, а сегодня, как говорится, выкатила бартер на бартер: поедет к нему на дачу в Отрадное и будет регулярно выдавать по полной программе, но не за фу-фу, не на такую напал, а за новую бээмвэшку или минимум вольвешник.
Клавка, конечно, бикса представительная, при всех наворотах: у ней через слово "как бы" да на "самом деле", но это ж сорок штук баксов! Тоже, блин, нашлась Клавдия Шиффер.
Вован подошел к щербатому зеркалу (старье, надо будет его на помойку). Посмотрел на себя и словил кайф. Пиджачок от "Версаче" - конфетка, ботиночки "Гуччи", морда гладкая, глаза маленькие, но объективные такие, типа с интеллектом.
Здоровенные деревянные часы с башенкой навроде офисного центра на Дербеневке брякнули, хрюкнули и давай отстукивать: блин! блин! блин! блин!
Пакеда, Вован, попрощался генеральный директор со своим попсовым прошлым. Здравствуйте, Владимир Георгиевич. Поднял бокал и аккурат на шестом "блине" чокнулся с зеркалом.
И тут случился облом. Зеркало вдруг все запотело, типа как в ванной, а когда снова оттаяло, Вован увидел в раме какого-то чудилу с блестящими волосами, посередке разделенными напополам, и подкрученными, как у Чапаева, усами. Хуже всего было то, что в руке чудила держал ствол.
Ах, суки, что удумали - через дырявое зеркало достать! Выходило, что главный птеродактор не такой уж лох, не въехал Во ван, и от этого ему теперь в натуре стало стыдно. Надо же так облажаться! По виду киллера было ясно, что он из фраеров: в стремном черном клифте, с узким галстучком, каких уже лет десять не носят, и воротник торчком. Обиднее всего было то, что Вована заказали такому уроду, заказали по дешевке - откуда бы у лохов взялись настоящие бабки?
Хрен бы Вован дожил до сегодняшнего дня, если б зявился и лоховал на кипеже. Генеральный директор "Конкретики" схватил Чапаева за руку с волыной и дернул на себя. Киллер вылетел из рамы, но и сам Вован, не удержавшись, перелетел на ту сторону.
Глава 3

Константин Львович едва удержался на ногах. Резко обернулся к зеркалу - мерцающую поверхность вновь затянуло молочной рябью. Часы достучали последний удар и умолкли. Ночь за окном озарилась сполохами праздничных фейерверков. Он опоздал, девятнадцатый век кончился!
Померещится же такая дребедень перед смертью. Все, пора и честь знать. Луцкий поднес правую руку к виску и не сразу сообразил, что вместо "бульдога" его пальцы сжимают хрустальный бокал. Понюхал - шампанское, "Вев кли ко", ароматом напоминает урожай 89-го, но, пожалуй, все-таки не он. Прежде чем управляющий "Доброго самарянина" успел удивиться чудесной замене револьвера на бокал, муть в зеркале улеглась, и Константин Львович вновь увидел перед собой давешнего хама. Кто бы тот ни был, пусть хоть сам Люцифер, но прощать оскорбление бывший кавалергард не привык и с размаху плеснул шампанским прямо в наглую плебейскую физиономию.
Визави сделал точно такое же порывистое движение, и золотистый напиток богов, пузырясь, потек по глади. Здесь в мозгу управляющего шевельнулось нелепейшее подозрение. Константин Львович похлопал себя по щекам, оскалил зубы, даже подпрыгнул на месте. Толстомордый в точности повторил все движения, как дрессированная обезьяна в цирке. Сомнений не оставалось! Что за непристойная метаморфоза!
Луцкий в растерянности огляделся по сторонам и заметил, что переменился не только он сам, но и будуар: исчезла потемкинская кровать под балдахином и вся прочая мебель. Напольные часы "Мозер унд Мозер" странным образом потускнели и осели набок, а в углу невесть откуда появился дрянной письменный стол с расцарапанной крышкой. Неужто уже описали имущество? Не может быть, суда-то еще не было!
На стене - в том самом месте, где полагалось висеть дивной картине Фрагонара, купленной на аукционе в Париже за тридцать тысяч франков, - посверкивал яркий глянцевый листок, изображавший гейшу в кимоно. Луцкий подошел ближе и увидел, что это календарь. Сверху было написано: "Фирма Седзи-модзи поздравляет своих клиентов с 2000 годом!" Глупые японцы не только переврали правописание, потеряв все "еры" и "яти", но даже умудрились перепутать год.
Константин Львович потер лоб, неприятно узкий и бугристый, пытаясь собраться с мыслями. Воздуха, свежего воздуха!
Бросился к окну, распахнул форточку и вдруг замер. Что случилось с Москвой? Откуда взялись эти небоскребы в шесть, семь, десять этажей! Эти электрические фонари, эти приплюснутые авто, ярко освещенные окна! Все было в точности как в иллюстрированном очерке "Город будущего" из журнала "Созерцатель", разве что в небе не летали воздушные дилижансы.
Желтолицые сыны микадо ничего не перепутали! Неведомая сила и в самом деле схватила отставного штабс-ротмистра и засунула в чужую шкуру, в чужое время!
Но куда величественней было иное открытие, пронзившее душу безбожника благоговейным трепетом. Константин Львович пал на колени и воскликнул: "Верую, Господи, верую!" Да и как было не уверовать? Всеблагий Господь внял его молитве и уберег от смертного греха самоубийства. Не желаешь жить в двадцатом веке, сын Мой? Как угодно - перемещу тебя сразу в двадцать первый.
Сквозь радужную пелену экстатических слез Луцкий возвел очи горе и увидел на крыше дома, что возвышался напротив, большую афишу, подсвеченную разноцветными лампионами:

В новом годе и новом веке
Снова с заботой о человеке!
Блок "Отечество"

Что за Блок такой, умильно подумал Константин Львович. Уж не Сашура ли, сынок Сэнди Кублицкой-Пиоттух? Сэнди рассказывала, что мальчик пишет недурные стихи. Должно быть, в двадцатом веке стал знаменитым поэтом и даже классиком - сочинил стихотворение с патриотическим названием.
Сзади скрипнула дверь, и стали слышны звуки разухабистой музыки - чей-то пропитой голос немузыкально выводил: "Как у-па-ительны в России вечера!"
Константин Львович обернулся. В дверях, картинно подбоченясь, стояла стройная молодая особа в такой невозможно короткой тунике, что управляющий сразу забыл и о Саше Блоке, и даже о вновь обретенном Господе.
Глава 4

Спокуха, сказал себе Вован. Не мети пургу. Пушка - вот она, а значит, с заказухой у птеродакторов вышел облом. Поживем еще.
Он вскочил на ноги, повернулся к липовому зеркалу, чтобы взять Чапаева на мушку, но тот тоже оказался не пень лесной: успел вытащить запасной ствол и целил прямо в Вована. Генеральный директор нажал спуск, пушка грохнула, и зеркало разлетелось в стеклянную труху, а за ним открылась типа каменная стенка.
Е мое, сначала подумал, а потом и сказал Вован. Е мое, блин.
Хотел ухватить себя за нос, чтобы в натуре проснуться, но пальцы нащупали жесткое, колючее. Усы! Другой рукой попробовал рвануть ворот - что-то не впродых стало - и наткнулся на острые углы воротника!
Не иначе пацаны прикололись - сыпанули в шампуську толченого грибца, вот и повело в загогулины. Вован дернул себя за глючный ус посильней и заорал от боли. Блин, ус был в натуре настоящий!
Генеральный директор попятился и приложился копчиком об угол педоватого золотого столика на гнутых ножках. На пол грохнулся органайзер - нет, типа папка в крокодиловом переплете - распахнулась, и стало видно золотые буквы:
"Дражайшему Константину Львовичу отъ признательныхъ сослуживцевъ въ ознаменованье Новаго 1900 года!"
Тут-то Вован наконец и въехал. Блин, проблема-2000! Та самая, про которую физмат Лифшиц базар держал! Время, сука корявая, свинтилось с гаек и кинуло солидного человека на сто лет назад! Ну, кто-то ответит!
Бу-бух! - звездануло в дверь чем-то тяжелым. А потом еще и еще: бу-бух! бу-бух!
Что за лажа? Вован вспомнил какое-то кино из детства: типа дворец, там за столом шишаки с олигархами припухают, а в дверь ломят быки с винтарями и пулеметными лентами. Типа революция. Е мое, в каком она году-то была, не в девятисотом? Хрен вспомнишь.
По прикиду выходило, что он, Вован - чистый буржуй. Сейчас эти, блин, как их, пролетарии, его в натуре станут мочить.
Ну, падлы, задешево не возьмете. Он выставил вперед пушку, и в самый раз - дверь соскочила с петель. В комнату влетел типа генерал с реальной, до пупа бородищей и ломом в руках. Вован хотел уже было засадить ему дулю промеж подфарников, но генерал согнулся напополам и культурно так:
- Так что извиняемся, Константин Львович, Анна Сазонтьевна ломать приказали-с.
А за генералом влез какой-то козлина - то есть в натуре, и даже с козлиной бородкой на жирном хавале.
- Что за ребячество, господин Луцкий! - забазарил козлина. - По вашей милости я должен проводить новогоднюю ночь таким диким манером! Извольте вернуть деньги! И не вздумайте стреляться. Мы же деловые люди.
Вован понял только одно: нет, не революция - нормальный наезд. Этот чувак Костя, за которого его тут держат, кинул козлину на бабки, а козлина оказался из деловых - сам сказал - и затеял разборку. Сто лет прошло - ни банана не поменялось, все те же заморочки.
Из-за козлины высунулась баруха в навороченном макси с крутейшим декольтешником. Ручонками замахала и давай ныть:
- Констан, не делай этого! Я заложу бриллианты, возьму в долг у папа! Ты непременно вернешь господину Солодовникову эти сорок тысяч!
Вован с нерва малость съехал и волыну убрал. За сорок штук баксов нынче мочат только в колхозе.
- Обижаешь, братан, - сказал он деловому. - Чтоб Костька сороковник скрысятничал? Давай по-людски края разведем. Мы ж не фраера, а бизнесмены.
Козлина захлопал глазами - видно, и сам понял, что не прав.
- Господин Луцкий, я последний раз спрашиваю: вы вернете деньги?
- Какой базар, - успокоил его Вован. - Если на счетчик ставить не будешь, разойдемся. Недельку отслюнишь?
Надо будет поглядеть, что за брулики у ляльки, с попом этим ее потереть, под какой лаве ссуду дает, прикидывал на ходу генеральный директор. А там поглядим, козлина, какой ты деловой.
- Вы не шутите? - вылупился козлина. - Вы и в самом деле вернете в кассу все деньги через неделю? И готовы дать честное слово?
- Сука буду, - хлопнул себя по груди Вован. - Мое слово - железняк. Не такой человек Костюха Луцкий, чтоб фуфло толкать.
- Слово дворянина?
- А то. - И Вован для убедительности еще чиркнул себя большим пальцем по горлу.
Деловой оказался чистым лохом - даже расписки не взял. Наклонил лысую башку, повернулся и топ-топ на выход. Вован сразу передумал отдавать ему бабки. Ушился и генерал. В комнате осталась только телка - между прочим, по лекалам сильно богаче Клавки, да и на мордалитет пореальней.
- Констан, - сказала телка, - я требую объяснений.
Глава 5

- Хамишь, Вован, - строго сказала удивительная особа, затягиваясь белой пахитоской с золотым ободком. - Свалил и ничего мне не ответил. Я тебе не цыпка по вызову, я Иняз закончила. На самом деле я ж понимаю - тебе не просто давалка нужна, а классная герлфренд, с которой как бы не стыдно потусоваться в престижном обществе. Престиж, Вованчик, он на самом деле хороших бабок стоит. Не жидись.
Хороша, подумал Константин Львович, оценивающе разглядывая прелестницу и надолго задержавшись взглядом на полуобнаженных бедрах. Хороша! Пожалуй, несколько тощевата, но и в этой субтильности есть шарм милой девичьей беззащитности. Как она его назвала - Вобан? Француз, что ли? Кто вообще этот субъект, в шкуру которого Всевышний поместил Константина Луцкого? И какого рода отношения связывают мьсе Вобана с этой одалиской, изъясняющейся загадками?
- Cheri... - отважился Константин Львович на вольное обращение и сделал паузу - не вспылит ли? - Vous etes ravissante.
- Нахватался по верхам, - фыркнула чаровница. - Валенок раменский, произношения никакого.
По привычке Луцкий не вслушивался в то, что говорят хорошенькие женщины, а следил лишь за интонацией и выражением глаз. Тон, которым разговаривала с ним красавица, был ледяным, но в глазах поигрывала этакая чертовщинка, подававшая надежду. Очень вероятно, что за внешней холодностью сей лорелеи таилась пылкая, чувственная натура. А что, если попробовать кавалерийским наскоком?
- Бывали ли вы в Отрадном, мадемуазель? - галантно спросил он. - Там отличное катание. Вы любите быструю езду?
- Будет тебе и катание, и езда, - пообещала непреклонная. - Такая быстрая, что тебе и не снилось. С сертификатом качества. Но сначала гони тачку.
- Куда? - Константин Львович охотно выполнил бы любую прихоть очаровательницы, даже такую экстравагантную, но в этот миг варварская музыка, доносившаяся из соседнего помещения, оборвалась, раздался топот и громкие голоса, причем отчетливо донеслось странное выражение "козел моченый".
Кто-то крикнул:
- Вован, шухер! Пыпа из "Евросервиса" наехал!
Красавица взвизгнула и проворно спряталась за спину Луцкого.
Глава 6

- Констан, ты же клялся, что это больше не повторится! Я поверила тебе, простила гнусную интрижку с той развратной актриской! А теперь еще цыганка! Ты чудовище!
А Костик-то, видать, ходок, сообразил Вован, разглядывая пузырящуюся биксу. Типа жена или так, подруга бойца?
- Все, довольно! - заистерила Костькина матрешка, - Мы расстаемся! Я уезжаю в Биарриц, а ты.., а ты живи как хочешь.
- Не понял! - вскинулся Вован. - Минуту, киса! Ты че вешаешь? Как это в натуре "ухожу"? А кто тут гнал про брулики, про башли? У нас не Африка, цыпа, - у нас за базар отвечают. Отстегивай сорок штук и вали.
- Какая Африка? При чем тут базар? - наморщила лоб бареха. - Ты говоришь загадками. В последние месяцы тебя словно подменили! Я совсем перестала тебя понимать!
- Я тебя за язык не тянул, - отрезал Вован. - Обещала - башляй. Ты че, хочешь, чтоб меня козлина этот завалил? Гони мани, киска, пенендзы.
Тут фишка наконец проскочила.
- Ты о деньгах? - Стала вся розовая, чисто омар на блюде. Дерг из ушей висюли, с шеи цепуру, с пальца перстак. - На, заложи это, низкий человек. Боже, какое ничтожество!
Типа зарыдала, порулила на выезд, но в дверях тормознула. Плечи трясутся - переживает.
Вован цацки взял, посмотрел. Брулики были адекватные - пудов на сто зеленки. На крайняк хватит с тем козлиной разойтись, и еще останется. Жалко, конечно, что из кадра уплывала такая суперная бабца, но уговор есть уговор.
- О'кей, мадам, - вежливо попрощался Вован. - Малина нас венчала, а зона развела. Гуд бай, май лав, гуд бай.
Сделал ляльке ручкой и стал присматривать, куда бы ненадежнее заныкать цацки. Может, под плинтус? Или в койку, под матрас?
Бикса все телилась, не уходила.
- Констан... - Голос закумаренный, как с отходняка. - Ты в самом деле готов со мной расстаться? Ты меня больше не любишь? Совсем? Но ты сказал "my love"...
Вован посмотрел повнимательней в ее глаза цвета "мокрый асфальт", и у него вдруг арбуз заклинило. Блин, какие глаза! Лох однозначный этот Костик, что от такой евроматрехи в театр "Ромэн" закосил. Да и Клавка против нее - сявка драная.
Вована круто заколбасило, да так, что он забыл и про заморочки с временем, и про то, что эта блонда ему в натуре в прабабки тянет. Чисто по песне: "Любовь, как финка, в грудь его вошла".
Чумовой взгляд тянул его, как магнит булавку. Вован уронил брулики на пол и сам не врубился, как его подкатило к двери. Крепко взял любашу за буфера и, кошмарно стремаясь от чувств, просипел:
- Тащусь от тебя, как вошь по гребешку. Типа перепихнемся?
- Сумасшедший... Совсем такой, как прежде...
Она обхватила Вована обеими цапками за шею так, что он аж захрипел.
Глава 7

В будуар неспешной походкой вошел плечистый господин в коротком, выше щиколоток, пальто и белом шарфе через плечо. Обрюзгшим, брыластым лицом и короткой бородкой он напоминал Генриха VIII с портрета кисти Ганса Гольбейна Младшего. За неприятным господином вошли двое молодых людей крепкого телосложения и встали по обе стороны двери.
Не поздоровавшись и даже не поклонившись даме, Генрих VIII сказал:
- Борзеешь, Вовчик? Пылу запомоить хочешь? Пыпу еще никто не помоил, а кто пробовал - долго плакал.
- С кем имею честь? - неприязненно осведомился Константин Львович, разглядывая странного гостя в упор.
Генрих VIII зло улыбнулся одними губами.
- Ах, ты по понтам? Зря, Вован. Твои быки у моих на мухе. Так что давай без геморроя.
Прелестное создание, очаровательно прижимавшееся упругим телом к спине Константина Львовича, пролепетало с дрожью в голосе:
- Мальчики, вы тут разбирайтесь, а я пойду, ладно?
- Стой, где стоишь, лярва, - шикнул на нее Генрих VIII. - И без базара, а то ноги выдерну.
У Луцкого потемнело в глазах. В его присутствии никогда еще так не оскорбляли даму!
Константин Львович шагнул вперед, отвесил наглецу две звонкие пощечины и тихим от ярости голосом процедил:
- За такое платят кровью! Я пришлю вам своих секундантов. Завтра же.
Наглый господин схватился за битую щеку и весь побелел.
- Ты че беспредельничаешь? Че кошмаришь? - воскликнул он и попятился. - Кровью, блин. Мочилов пришлю... Из-за паршивой аренды? Неадекватно себя ведешь, Вова.
Судя по всему, принимать вызов этот жалкий трус не собирался.
- Как угодно, - пожал плечами Константин Львович, глядя на противника с гадливым презрением. - Но вам придется извиниться перед дамой.
- Не бери в падлу, цыпа, - немедленно обратился Генрих VIII к чаровнице. - Типа ай эм сорри.
- А теперь вон отсюда, - бросил ему Луцкий и отвернулся.
Барышня восхитительнейшим манером преобразилась - ее необычайно длинные и черные ресницы трепетали, а глаза светились таким восторгом, что было бы просто глупо не воспользоваться моментом. Константин Львович наклонился и жарко поцеловал тонкую белую руку. И - великий признак - красавица ее не отняла. О!
- Хрен с ним, с бартером, - сказала она звонко. - Едем в твое Отрадное, Вовчик! Только давай сначала где-нибудь как бы поужинаем, а то я жутко голодная - на самом деле за вечер только одну канапешку цапнула.
Полчаса спустя стремительное авто доставило Константина Львовича и Клавдию Владленовну (так звали умопомрачительную барышню) в ресторацию, где играла экзотическая музыка, а по потолку скользили красивые разноцветные пятна.
Луцкий принялся осторожно выведывать у спутницы, как сложилась история отечества в двадцатом столетии.
- Валенок ты раменский, - ласково молвила Клавдия Владленовна, глядя на него влюбленными глазами. - Чему тебя только в школе учили? Ничего, я сделаю из тебя человека.
И порассказала про минувший век такое, что Константин Львович мысленно воз благодарил Господа, Который в щедром Своем милосердии перенес раба Божьего Луцкого из 1900 года сразу в 2000-й.
Время от времени Константин Львович прерывал импровизированный урок истории, целуя Клавдии Владленовне ручку. Во время очередного восхитительного антракта до него донесся обрывок разговора двух немцев, сидевших за соседним столиком.
- А вы говорили, герр профессор, что "новые русские" грубы и неотесанны, - сказал один.
Второй ответил:
- Очевидно, герр Штубе, это один из так называемых "новых новых русских". Я читал о них в "Франкфурте? альгемайне".
Глава 8

- Че, и бубль-гама у вас нет? - недоверчиво спросил Вован, почесывая мохнатый бампер (не свой, Костяшкин, - свой, с татухой, остался дома, в двухтысячном годе).
- Что, милый? - не въехала Анька, елозя щекой по его плечу.
Он задвигал челюстями, типа жует, потом чпокнул губами, типа лопанул пузырь, но она все равно не врубилась - за смеялась тоненько так, звонко, как пейджер, и у Вована внутри потеплело. Он зацепил пальцем ее сиротский чулочек, свисавший с койки, и жалостно поцокал языком:
- Как бомжиха - в шкарпетках на ленточке. Че я, в натуре, на колготки не набашляю?
- На что, на что?
Блин, у них тут и колготок не было! Вообще ни хрена моржовича: ни баночной жбанки, ни лифчиков, ни "марса" со "сникерсом". Полный голяк.
Мазы открывались такие, что дух захватывало. На каждом углу лохотронов понаставить - это перво-наперво, пальцевал сам с собой Вован. Пацанов найти без проблем, у них тут пролетариев до утопа. Потом - "Макдональдсов" понатыкать: ну там типа квас, булка с колбасером, туда-сюда. Народ небалованный, схавают. А после можно и заводик чипсовый забабахать.
Так, спокуха, тормознул себя Вован, чтоб не зарываться. Где взять бабок на раскрутку?
- У твоего попа в натуре сбашлять можно? - спросил он Нюську. - Скажи ему, Костяха не крысятник, не соскочит.
Бабца была, конечно, супер, но на мозги не Хакамада - простой вопрос, а долго не догоняла. Зато когда усекла, здорово Вована обнадежила:
- Если я скажу, что деньги нужны для дела, папа, разумеется, даст. Только он считает, что вкладывать капиталы в российскую промышленность неразумно. У нас в империи слишком неспокойно. Папа опасается революции и хочет перевести дело в Америку.
- Какая, блин, революция! - зауродило Вована. - Тут такие бабки ломятся! Не пузырься, Анька, прорвемся. Короче, тут у вас пахан один есть, в большом авторитете, кликуха - Ильич. Не слыхала? Чуть что не по нем, на БМП залазит и все, такая идет мочиловка - сливай воду, я по телеку видел. Забью с ним стрелку, обкатаем вопрос, сговоримся насчет лаве.
Буду отстегивать его пацанам сколько положено. На кой им революция, они ж не лохи. Держись Костика, Нюсек, за ним не пропадешь.
- Обожаю тебя безумно, - сказала умотная Нюрка и всосала Вовану чмоку прямо в губешник.
Борис Акунин. Проблема 2000